«Записки о Южной Руси» Пантелеймона Куліша (уривок)

Березень 2017
Вважаєте відгук корисним?
Підтримати
2
994 переглядів

Професійне осмислення праць класика української літератури, фольклориста та перекладача Пантелеймона Куліша (1819–1897) триває та отримує визнання з боку літературознавців, фольклористів і книговидавців. Про це свідчить і відзнака для збірника «Записки о Южной Руси» (за упоряд. Василя Івашкова), який став лавреатом XVIII Всеукраїнського рейтинґу «Книжка року’2016» у номінації «Візитівка» (підномінація «Етнологія/етнографія/фольклор/історія повсякдення/соціолінгвістика»).

Із цієї нагоди редакція «Критики» удоступнює уривок із першого тому двотомника «Пантелеймон Куліш. Записки о Южной Руси. Наукові праці. Публіцистика» (Том III. Записки о Южной Руси. Книга 1. – Київ: Критика, 2015), де Куліш розповідає про зустріч із оповідачами Василем Судденком та Харком Цехмістром у Черкасах як про один із яскравих прикладів збирання фольклору. Текст подано мовою оригіналу.

«... Но возвратимся к городу Черкассам.

Относительно населения и устройства домов и улиц это такой же город, как и все уездные города в Малороссии. Те же усилия человека вытеснить украшения природы, ничем не заменив их; та же дисгармония в быту высшего сословия и удаление от сельской простоты низшего; та же архитектура домов, занимающая уродливую средину между национальною хатою и иноземным стилем построек. Я воображаю себе положение этнографа, живущего в столице и приехавшего сюда на почтовых с целью изучить малороссийские нравы в самом гнезде малороссийской народности, собрать песни, поверья и предания о старине на местах, наиболее известных в истории. Он необходимо должен занять квартиру в доме жида или великороссиянина, потому что коренные жители уступили пришельцам первенство в промышленности, следовательно, и в богатстве. Сами они живут в чистеньких, но убогих хатках, в которых барину-этнографу было бы крайне неудобно провести несколько дней. Расположась в своей квартире, он приступает к справкам о стариках, которые могли бы порассказать ему о прежних временах. Ему указывают на известные лица между мещанами, и они, по его приглашению (которое принимают за требование) являются. Это – седые старики с длинными бородами и волосами, похожие скорее на монастырских отшельников, нежели на мирян, которые обыкновенно бороды бреют и носят усы. Вид их внушает далëкому путешественнику уважение. Он усаживает их у себя на стульях и начинает расспрашивать о старине, о песнях, об обрядах и тому подобном. Старики, вовсе не ожидавшие от столичного господина подобных расспросов, дивятся его речам, взглядываются между собою, значительно покачивают головами, как бы говоря: «О, да се добра казючка!» и отвечают на его вопросы уклончиво и бестолково, так что он, потеряв с ними без пользы час или два, отпускает их восвояси. В городе между тем распространяется слух, что кто-то приехал из Петербурга, из Москвы или из Киева и потребовал к себе таких-то людей. Досужие головы делают насчëт цели его приезда самые дикие заключения. За ним следят глазами изо всех домов, лишь только он появится на улице. Все настороже; все опасаются с его стороны каких-то тайных, неприязненных действий; и этнограф наш, проскучав сутки-двое-трое в уездном городке, где ему нечего было делать с жителями высшего и низшего сословий, уезжает с немногими нотабенками в своей книжке и с общим впечатлением пошлости, бесцветности и бесхарактерности малороссийского населения уездных городов.

А сущность дела совсем не та. Простолюдины-горожане, конечно, теряют у нас много того, что составляет прелесть общего характера поселян; они цивилизуются, в худшем значении этого слова, и забывают свой язык, свои обряды, песни и предания. Но между ними можно иной раз встретить людей старого века, к которым не пристанет никакая цивилизация, или простаков, неспособных гоняться за корыстью и в сношениях с прáсолами усвоивать себе их вкус относительно одежды, ухваток и языка. Только этих людей надобно поискать прилежнее, а найдя, уметь обойтись с ними. Как это делается, я не знаю рецепта и в утешение всех выступающих на трудное поприще народоисследователя скажу, что не раз я сам играл роль столичного этнографа; не раз я чувствовал себя пристыженным и раздосадованным после неудачных попыток завязать доверчивый разговор с седобрадыми старцами; не раз я уходил из хаты поселянина с сознаньем неуменья показать себя тем, что я есть, и с уверенностью, что подал своим посещением повод к беспокойному подозрению себя в том, к чему я не способен, а пожалуй, и к простодушным насмешкам над тем, что было мною говорено от искреннего сердца.

В Черкассах, однако ж, этого со мною не случилось. Едва успел я осмотреть город, как очутился самым естественным путем посреди свидетелей старины и добродушнейших о ней рассказчиков. Пробравшись из центра города в те улицы, которые напоминают деревенские виды и выходят в поле или оканчиваются какой-нибудь пустынной рощею, косогором со старыми грушами и т. п., я остановился у колодца и начал наблюдать приходящий к нему народ. Для полупраздного заезжего это лучшие пункты в сëлах и в похожих на сëла городах. У колодцев почти всегда растут вербы или другие деревья, о которых, разумеется, никто не прилагал и не прилагает попечения. Усевшись в тени этих деревьев, вы уж получаете в глазах приходящих за водой значение человека, занятого своим делом, а не праздного выведывателя подноготной: вы отдыхаете, и, в качестве отдыхающего человека, вам можно балагурить с приходящими, как балагурят они между собою, и вы не удивите никого вопросом о гайдамаках, о запорожцах, о Хмельницком и о чëм вам угодно, лишь бы только не резко перейти к такому вопросу. В вашем положении это естественно: вы отдыхаете, и вам скучно молчать.

В таком выгодном положении находился я, когда после нескольких перемен действующих лиц у колодца пришëл за водой седоусый человек в суконном жилете, очевидно, переделанном из солдатского мундира. Он отличался необыкновенною говорливостью, так что не пропустил ни одной девушки, ни одной молодицы из стоявших у колодца (а поселянки наши всегда любят постоять с порожними и полными вëдрами в этом месте встреч и пересказыванья новостей) и приправлял свои вопросы и ответы такими пословицами и поговорками, от которых все единодушно хохотали. Редко можно встретить у нас между стариками такое весëлое выражение лица, как у этого говоруна. Он слыл у своих соседей за шутника и за такого человека, с которым забудешь, зачем ходят к колодязю. Так объявили о нëм друг другу носильщицы воды и разбрелись в разных направлениях по зелëным взгорьям, перекидываясь с ним ещë и издали шутками и остротами.

Я попросил у него напиться воды и был спрошён, откуда я. (Он тотчас увидел, что я человек заезжий). Я выдал себя за живописца, едущего из Киева в несуществующее на карте село расписывать иконостас. Это одна из лучших рекомендаций в глазах малороссийского простолюдина, так как он распространяет святость икон и на самое ремесло иконописца. Разговор зашёл о Киеве, в котором редкий из поселян не был на богомольи, потом о городах по пути к Киеву и, наконец, о Черкассах. Старик указал мне, где стоял замок, то есть деревянный острожок, окружëнный валом и рвом, и намекнул на некоторые обстоятельства прежних времëн тоном человека, слыхавшего довольно рассказов о старине. Любопытство моë было возбуждено в высшей степени, но я казался спокойным и не спешил его расспрашивать. Наконец он объявил, что жинка ждëт его с водою и что пора уже обедать. Я поднялся с ним вверх по покатой улице, продолжая беседовать о его хате, которою он был очень доволен, о его леваде или огороде, которым он был также очень доволен, и о его жинке, которою он был довольнее всего. Жинка его была в молодости горничной девушкой у какой-то барыни, и Василь Судденко (имя старика) гордился немало женитьбой на такой знатной или, вернее, на такой образованной особе.

«От моя хата! – говорил он, указывая рукой через плетень, в котором сделан был перелаз. – Тут у мене все коло хати, чого душа бажає. От і кури ходят, от і теля, – а корову вигнали в череду – от у мене й жито росте перед хатою... Вийди з хати та й жни... Уся благодать Божа!».

Я попросил позволения зайти к нему и этим очень одолжил его. У него и у самого была уже такая думка, чтоб зазвать меня к себе обедать, да как-то не осмелился, потому что не знал, каково оно мне покажется. Он человек простой, хоть и цеховой мещанин, хоть и портной, а не то, чтобы так себе покидька; но всë же видит – человек я не их звания; может быть, привык сидеть за столом с великими панами; так оно как-то показалось ему и сумнительно.

«А жінка моя, – продолжал он, – варить борщ такий, що хоч би і городничому. Вона у панів довго жила і понаучувалась усяких панських розкошів».

Действительно, борщ оказался таким, что хоть бы и городничему; но аппетит мой сильно пострадал от волнения, с которым я слушал рассказы Василя Судденка о его отце, служившем в городовых козаках во время Колиивщины. Эти рассказы были исполнены для меня неописанного очарования: я слышал в них ещë незамолкнувший голос былой жизни, о которой до нас дошли только книжные известия. Василь Судденко пересказывал речи отца, принятые им с впечатлительностью детства и, может быть, заимствовавшие оттенок его собственного воображения. Когда я сказал, что всë это так интересно, что жаль было бы перезабыть – а у меня-де плохая память – и принялся записывать, Василь Судденко объявил мне, что, если я так люблю рассказы о старине, то мне надобно послушать его тестя, Харка Цехмистера, который сам видел Зализняка и зазнает Бог знает какие времена.

Через несколько времени явился к нам и Харко Цехмистер, старик самой почтенной наружности – в чëрной свите с кобеняком, с белою длинною бородою. Он был уж очень стар, но держался на ногах крепко, говорил чрезвычайно ясно, и, когда описывал что-нибудь поражавшее его в молодости, глаза его оживлялись юношеским огнём. Он был не прочь познакомиться с моим штофиком, который давно уже стоял на столе и с которым Василь Судденко вступил в самые приятельские отношения. Память его не только не пострадала от хмелю, скоро подействовавшего на его престарелую голову, но ещë от него прояснилась, и он припоминал самые мелкие подробности из своих давнишних впечатлений. Не нужно, я думаю, уверять, что я провëл время в обществе этих друзей самым приятным образом. Я просидел с ними до сумерек, не выпуская карандаша из рук, и ушëл, обещав явиться к ним на другой день. Харко Цехмистер тоже дал слово обедать завтра у своего зятя.

Так я встречался с ним несколько раз, до тех пор, пока не записал всего, что хранилось у него в памяти. Утром я приводил в порядок свою стенографию, а потом отправлялся в хату Василя Судденка, как на университетскую лекцию, и пополнял все неполные или тëмные места при вторичных расспросах. Читатель увидит, стоило ли поить запеканкою черкасских рассказчиков. Что касается до меня, то их беседы действовали на моë воображение так сильно, что я несколько дней не мог ни о чëм другом думать, и лица, выведенные ими на сцену в их повествованиях, рисовались передо мной, как живые…».

(Пантелеймон Куліш. Повне зібрання творів. Наукові праці. Публіцистика. – Київ: Критика, 2015. – Том III: Записки о Южной Руси: [У 2 кн.] / Упоряд., стаття, комент. Василь Івашків. – Книга 1. – С. 166–167). 

Двотомник «Записок» можна придбати в онлайн-крамниці «Критики».

Читайте також: «Записки о Южной Руси» — лавреат рейтинґу «Книжка року’2016»

Народна книга із живою фольклорною традицією: відбулася презентація «Записок о Южной Руси» Пантелеймона Куліша

«Критика» видала «Записки о Южной Руси» Пантелеймона Куліша

На Книжковому Арсеналі обговорили стан видання української класики

Вважаєте, що матеріял, який ви тепер читаєте у відкритому доступі, цікавий, важливий та потрібний?

Ми - неприбуткова громадська організація. Підтримайте наших авторів та працівників редакції, передплативши друковану чи електронну «Критику», або зробивши посильну пожертву!

Українська та англійська версії «Критики» гідно представляють Україну у світі. Долучіться до наших зусиль своїм дієвим внеском!

Долучіться до дискусії!

Зображення користувача Гість.
Щоб долучитися до обговорення цього матеріялу, будь ласка, увійдіть до свого профілю у Спільноті «Критики» або зареєструйтеся!

Просимо звернути увагу на правила та очікування від дискусії у Спільноті.